Вестник гражданского общества

Великий Инка, Томас Мор и большевики

Социальная спираль истории



В августе 1903 года Николай Ленин (именно таким был литературный псевдоним солиситора Ульянова В.И.) пробивал свою редакцию первого пункта Устава РСДРП (победила формулировка Мартова [«турецкоподданный» Цедербаум Ю.О.]), которая вводила «крепостное право» - непривычное тогда требование обязательного «личного участия в одной из парторганизаций». Один из самых последовательных оппонентов большевиков - А.Н. Потресов писал, что Ленин «превращает партию в перуванскую империю». Перуанская империя – это держава инков, самый выразительный на тот момент пример того, что через пару десятилетий уже будут называть тоталитаризмом. Но тогда такого понятия не было, а привычные для тогдашней историографии и публицистики понятия тирании, деспотии или диктатуры не могли полностью выразить всю поражающую тогда европейцев тотальность системы инкского социального нивелирования.
 
Можно только позавидовать блестящим аналитическим талантам одного из виднейших идеологов меньшевизма, в нескольких словах будущего большевистского вождя провидевшего весь кошмар ленинизма. Как тогда говорили: подобно Кювье, по одной ископаемой косточке представил весь скелет доисторического чудовища…
 
Со времён выхода в свет знаменитой работы И.Р. Шафаревича «Социализм как явление мировой истории» уподобление коммунистических режимов (а также правления радикально-коммунистических утопистов, в число которых Шафаревич почему не включил еврейских повстанцев – секариев, что, впрочем, с лихвой компенсировала Ю.Л. Латынина) описанной Марксом формации восточной деспотии стало банальностью.
 
Я предлагаю изменить историческую оптику. И перуанский «общественный и государственный строй», и порядки при китайских династиях Шань и Чжоу (17–3 века до н.э.), и законы Ликурга в Спарте, и утопии Платона и Томаса Мора были призваны восстановить архаическую целостность социума (это состояние называют «синкрезисом»). Потому что более сложными системами, с относительно высокой автономностью социальных групп и даже индивидов (конечно, далеко ещё не ставших индивидуальностями) и пусть и зачаточными, но какими-то гражданскими свободами они управлять не умели, в первую очередь, не овладели искусством концентрировать мощь и ресурсы достаточно дифференцированного социума. 
 
Обратим внимание, даже в своих самых страстных антисоциалистических выпадах, например, про «сто миллионов голов» и ослеплённых художественных гениях, Достоевский, который будто предвидел Культурную революцию Мао и поля смерти полпотовцев, не предполагал,  что результатом победы социалистов станет хозяйственный упадок. Напротив, весь «диавольский» искус социализма представлялся как опаснейший соблазн обмена индивидуальности и своеобразия мира, самой элементарной человеческой свободы на гарантированный комфорт, те самые «хрустальные здания», или, по крайней мере, сытость и кров.    
 
А теперь восстановим целостную историческую перспективу. Некогда существовали примитивные локальные сообщества, чётко иерархизированные, с простейшей социальной «кибернетикой» (изначально – мастерство социально-политического и административного менеджмента). Затем в действия вступали два процесса, которые основоположник современной социальной философии Эмиль Дюркгейм считал генеральными в человеческой истории – рост социальной дифференциации и расколдовывание мира. И в первичных социумах начинался острый системный кризис. Кризисы царств, империй, античных полисов, средневековых королевств… И тогда появлялись теории и административно-политические практики, так скрупулёзно перечисленные Игорем Ростиславовичем в качестве предтеч тоталитарного социализма. На самом деле, речь шла о стремлении к принудительной архаизации социума. Точнее, чтобы к исполнителям современных социальных функций относились как к персонажам благородной древности. Как у Платона: чтобы аристократы воспринимались как священные вожди, интеллектуалы (философы) почитались как пророки-шаманы, а труженики-простолюдины и воины соглашались с функционалом, достойным роботов-андроидов. Для этого надо было придумать и внедрить практики, отменяющие – насколько возможно – социокультурную дифференциацию и насаждающие ремифологизацию («ремагизацию») мира.
 
Все эти попытки остановить и повернуть вспять социальное время обернулись крахом. Однако в XX веке эти попытки социокультурной архаизации были повторены тоталитарными режимами. Хотя ещё до прихода к власти большевиков, были попытки обкатать правые тоталитарные альтернативы – романтический национализм (пангерманизм и панславизм) и опрично-мистический (черносотенный) монархизм.  
 
Ленин создавал новую мировую квазирелигию спасения и союз «мессианских» государств, напоминающий псевдохалифат или пародию на эфемерную франкскую империю. Сталин создавал неовизантийскую державу-цивилизацию. Поэтому и они, и их адепты и апологеты вновь попытались использовать все те методы и социальные алгоритмы, которыми правители и мыслители протототалитарного типа останавливали и разворачивали «стрелу времени» в предшествующие века и тысячелетия.
 
Гениальный Томас Мор понимал, что Рим может победить «веберианские» тенденции, только став «христианско-коммунистическим». И иезуиты моделировали концлагерное «перуанство» в своей парагвайской вотчине; от редких криптоиудеев бежавшие от этого «светлого настоящего» подальше в джунгли индейцы узнали, кого больше всего ненавидит «Святая Матерь-Церковь», и чуть ли не по сей день украшали свои хижины магендовидами и из века в век передавали попытки петь «Шему».
 
А теперь поищем место социализму (коммунизму) в европейской и мировой истории. Я утверждаю, что западный коммунизм Мозеса Гесса, Карла Маркса и Фридриха Энгельса был реинкарнацией католической Контрреформации, явно потерпевшей полное и окончательное поражение в первой четверти XIX века, с началом промышленной революции и превращения бирж в центр финансовой жизни, а требования либеральной конституции – в центр жизни политической. В этом смысле католицизм «протестантизировался».
 
И тогда 1848 год становится повторением 1517. Антилиберализм и антибуржуазность вновь приходят в мир как Первый Интернационал. Что же касается Востока, особенно Южной и Восточной Азии, то туда коммунизм (в виде версий большевизма) придёт как «мессианская» квазирелигия «спасения», пронесётся таким же ураганом, как христианство и ислам по Западной Азии и Европе. Причём от христианства будет взято мученичество адептов, а от ислама – путь «вооружённого пророка» (согласно Макиавелли, только и способного побеждать).   
 
В этом смысле ленинизм был псевдокатолицизацией России, причудливой формой вхождения её цивилизации в следующий исторический фазовый переход.
 
Тогда понятен ужас Потресова и сопротивление Мартова – они интуитивно понимали, что социал-демократическая партия становится новой «римской церковью», но они всё-таки видели партийные ячейки «церковными общинами», а не орденами или организованным клиром. И только в 1921 году Сталин уже мог публично сформулировать: «партия – это орден меченосцев (т.е. Тевтонский орден) внутри государства» - и это сравнение компартии с завоевателями-крестоносцами уже никого из большевиков особо не шокировало.    
 
Таким образом, мы видим некий чёткий исторический ритм: архаические социумы – их развитие и кризис – многократные попытки мыслителей и правителей приказать времени «стоять, бояться» внедрением протототалитарных идеологем и социально-экономических систем – провалы этих попыток – и новые попытки архаизации (уже в форме левых, правых и фундаменталистских тоталитарных движений и режимов).
 
Отметим интересное явление.  Для большевиков (при всём их тактическом оппортунизме) была характерна «католическая» верность догме, а у их самых последовательных оппонентов – социал-демократов Второго Интернационала – ещё более упорная её приверженность. А вот сталинский (и послесталинский) СССР мог позволять себе достаточно радикальные смены господствующих доктрин. И в этом он как раз был подобен Византии, периодически кардинально менявшей религиозные установки. Одно чередование иконолатрии с иконоборчеством чего стоят – для Западной Европы это было бы эквивалентно принятию Римом кальвинизма или альбигойства где-то на полвека, затем возращение к католицизму, а потом – снова, допустим, к признанию «руководящим и направляющим» учение иллюминатов. (Не забудем, что первые концлагеря для внутрикоммунистической оппозиции – политизоляторы - Сталин создал, защищая НЭП и «смычку города и деревни».)
 
Ещё один маленький штрих к характеристике византизма. Когда Халифат занял Месопотамию, Сирию и Египет, население которых было не арабским и преимущественно ортодоксально православным, то верность христианству (и необходимость платить налоги и оставаться второсортными подданными) сохранили как раз дохалкидонские церкви, например, копты и несториане, избавленные мусульманской «оккупацией» от византийского «инквизиторства». А вот «правильные» все сплошь приняли ислам и сменили свою прошлую племенную идентичность на арабскую – как будто их предки родом из аравийских степей. Умел Константинополь работать с контингентом, что ни говори.  


 
 

ЕВГЕНИЙ ИХЛОВ


26.03.2019



Обсудить в блоге




На эту тему


На главную

!NOTA BENE!

0.013504028320312